«Снежная маска» - литературный цикл Александра Блока , созданный им в январе 1907 года . Все тридцать стихотворений , составляющих цикл, были написаны в течение двух недель; Блок однажды заметил, что при его написании просто «слепо отдался стихии» . Впервые вышел отдельной книжкой в издательстве «Оры» 8 апреля того же года.
«Снежную маску» Блок писал под свежим впечатлением знакомства с Натальей Волоховой , актрисой театра им. Комиссаржевской . Первое издание открывалось посвящением:
Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города.
В стихах этого цикла отразились впечатления Блока от «бумажного бала» - костюмированного вечера, устроенного актрисами театра им. Комиссаржевской, где дамы были в маскарадных костюмах из бумаги (отсюда «трёхвенечная тиара» и «На конце ботинки узкой // Дремлет тихая змея» ).
Состав цикла
Снега
Маски
- Под масками («А под маской было звездно…»)
- Бледные сказанья («- Посмотри, подруга, эльф твой…»)
- Сквозь винный хрусталь («В длинной сказке…»)
- В углу дивана («Но в камине дозвенели…»)
- Тени на стене («Вот прошел король с зубчатым…»)
- Насмешница («Подвела мне брови красным…»)
- Они читают стихи («Смотри: я спутал все страницы…»)
- Неизбежное («Тихо вывела из комнат…»)
- Здесь и там («Ветер звал и гнал погоню…»)
- Смятение («Мы ли - пляшущие тени?..»)
- Обреченное («Тайно сердце просит гибели…»)
- Нет исхода («Нет исхода из вьюг…»)
- Сердце предано метели («Сверкни, последняя игла…»)
- На снежном костре («И взвился костер высокий…»)
Источники
- Вл. Орлов. Примечания // Александр Блок. Собрание сочинений. - М.-Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. - Т. 2. - С. 426-428. - 200 000 экз.
«ОТЗВУК ЗАБЫТОГО ГИМНА»
МОТИВЫ СКАЗКИ «СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА»
В ЦИКЛЕ А.БЛОКА «СНЕЖНАЯ МАСКА»
Символисты в своем творчестве обращались к самым значительным произведениям мировой литературы. Мы знаем, насколько популярны были произведения Г-Х. Андерсена в начале ХХ в. В своих дневниках А.Блок отмечает, что он в метельные петербургские зимы начала века перечитывал не раз знаменитую «Снежную королеву». А после свидания и знакомства с актрисой Натальей Николаевной Волоховой, в которую поэт был влюблен в снежную зиму 1907 года, появился цикл «Снежная маска» к ней обращенный. Мы сначала невольно замираем, не в силах расшифровать образы и мотивы этих таинственных стихотворений. Но если вчитаться в стихотворения первого цикла, который называется «Снега», то многие строки буквально напоминают нам что-то знакомое - «отзвук забытого гимна» не только в Кармен, но и здесь вырисовывается ясно.
А.Блок в предисловии к сборнику «Нечаянная радость» и сам отметил, говоря о стихах того времени: « Там, в магическом вихре и свете, страшные и прекрасные видения жизни: ночи - снежные королевы - влачат свои шлейфы в брызгах звезд».
А за несколько дней до написания цикла, в записной книжке А.Блок записал: « А на ночь в постели опять уютно буду читать Андерсена». И естественно, что мотивы сказки отразятся и в его творчества. Но поэт не просто пересказывает нам сказку, на ее основе он создает новый, совершенно особенный миф.
Отождествляя любимую с героиней сказки, он запишет в стихотворении «Я в дольний мир вошла»…
И в венке метелей снежных
Я плыву, скользя,
В серебре метелей кроясь..
А в сказке Андерсена читаем: «Снежинки окружали ее густым роем, но она больше их всех и никогда не присаживается на землю, вечно носится на черном облаке»
Такова и героиня Блока, в «венце метелей снежных».
Первое стихотворение книги написано через три дня после записи в дневнике об Андерсене, называется «Снежное вино». И здесь он вспоминает:
Забытый сон о поцелуях,
О снежных вьюгах вкруг тебя.
Героиня не только окружена снежными вьюгами, но и мотив поцелуев играет в сказке важнейшую роль.
«Поцелуй ее был холоднее льда, он пронзил его насквозь и дошел до самого сердца, но оно уже и без того наполовину было ледяным. Снежная королева поцеловала Кая еще раз, и он позабыл Герду, бабушку и всех домашних.
- Больше не буду тебя целовать, - сказала она.- Не то зацелую до смерти».
У поцелуя здесь особенная роль. Это первый шаг к забвению и уходу от привычного мира. Для живого человека они играют роковую роль. И дважды он возникает в первом стихотворении:
Твои не вспомнить поцелуи
На запрокинутом лице
В стихотворении «Снежная вязь» герой восклицает:
Я не открою тебе дверей, нет, никогда.
И если обратиться к сказке, то станет понятно, почему он так думает и пишет.
Кай в начале наивно полагал, что со Снежной королевой можно бороться, если закрыть двери. Она не сможет войти. Но мы знаем, что она вошла через разбитое окно. И она забирает героя и на этот раз:
Снежные брызги, влача за собой,
Мы летим в миллионы бездн.
Она забирает героя, и они уносятся в ее мир, в чертоги около самого северного полюса. И также знаком нам «блистательный бег саней», не только в реальности уносился поэт со своей любимой в метель, но и в сказке, когда королева появляется во второй раз.
«Большие сани остановились, и сидевший в них человек встал. Это была высокая, стройная, ослепительная женщина». Она пришла за ним, и они улетают в неизвестность.
В стихотворении «Второе крещение» звучит еще один мотив из сказки - забвение и предательство. Мы знаем, что она требовала от Кая, чтобы он забыл свой мир и близких.
И, наконец, образ героини окончательно угадывается в стихотворении «Открыли дверь мою метели», его уже невозможно перепутать с другим:
И драгоценный камень вьюги
Сверкает льдиной на челе.
Героиня окончательно обозначена, и для создания такого мифа были свои причины. Поэт убеждался в том, что актриса не отвечает на его чувства взаимностью, и вместо банальной истории о неразделенной любви, он пишет великолепный миф о снежной королеве, которая заморозила сердце юного принца, и он на какой-то срок остается в ее власти.
Герой ступает в новый мир, и плата за любовь - сердце, обращенное в лед, отречение от старого мира, новое крещение для служения новой богине. Так как еще недавно он служил своей Прекрасной Даме (первое крещение), теперь он готов служить прекрасной, но холодной героине из замечательной сказки. Но там Герда спасает героя от чар снежной королевы. На этот раз он признается нам в том, что спастись ему не удается. Она заклинает его:
Ты сказала: глядись, глядись,
Пока не забудешь, того, что любишь.
И эта строчка имеет свою параллель в сказке:
«Снежная королева поцеловала Кая еще раз, и он позабыл и Герду, и бабушку, и всех домашних».
Для него наступает новая жизнь. Но ведь именно так каждый раз отдавался новой страсти и сам поэт, и все окружающие были уверенны в гибели его.
Стихотворение «Крылья» - это монолог заклятие, которое произносит героиня над своей жертвой. Сначала она призывает к смирению: отпусти меч, укроти сердце, иначе задушу, оглушу, закружу.
Она уводит его все дальше, власть ее над героем все сильнее, она удерживает его и не дает возможности вырваться из своего плена, из ледяных чертогов.
Королева обещает ему Вечность, именно это слово из льдинок должен сложить Кай. Но вечность в данном случае синоним слова смерть.
Тобой обманут, о вечность.
Герой Блока исполняет ее волю, для него нет спасения, и сердце его обращено в лед, но ничего не бывает Вечным, и от страсти его не остается следа. Он убеждается в том, как быстро она проходит. И мы на страницах поэтического сборника читаем повествование о том, как жестокая и ледяная героиня вырвала из реальности и унесла в кружение вьюги героя.
Но в тот момент, когда читатели уверенны в том, что он погиб окончательно, он вырывается из дикого плена, предпринимая невероятные усилия, и является к нам в новом, совсем ином качестве.
Как только утихли бури и метели, оттаяло и его ледяное сердце, а могущественная героиня становится сначала только Снежной девой, а потом и развенчанной тенью, в то время как он сам обретает новые силы, и власть над творчеством и над миром. Словно птица Феникс, сгорая в страсти дотла, он будет являться к нам помолодевшим и возрожденным. Еще не раз удивит он нас своими неповторимыми циклами.
И вспоминая о пережитом когда-то, он напишет:
Вместе ведь по краю, было время,
Нас водила пагубная страсть,
Мы хотели вместе сбросить бремя
И лететь, чтобы потом упасть.
И секрет Блока и состоял в том, что он всегда находил в себе силы подняться и взлететь. Он умел воскресать. И от могущества героини ничего не оставалось больше. И в этом признается он в весеннем своем стихотворении.
Я и сам ведь не такой не прежний,
Недоступный, гордый, чистый злой.
А к бывшей Снежной королеве, которая, казалось погубила его, он обращает совсем иные слова:
Иль хочешь стать мне приговором?-
Не знаю: я забыл тебя.
АЛЕКСАНДР БЛОК «СНЕЖНАЯ ДЕВА»
АНАЛИЗ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ
Он по праву считается первым, самым ярким и талантливым поэтом серебряного века. Поразительны женские образы, созданные в лирике А.Блока: Прекрасная Дама (создание из грез, видений). Незнакомка - туманная и таинственная, то ли женщина, то ли видение, Снежная Маска – вечно изменчивая и непостоянная. За этим образом стояла реальная женщина – актриса Наталья Николаевна Волохова.
Словно молитва и заклинание, звучали обращенные к ней стихи. Так в метельную зиму был создан цикл «Снежная маска». Но после этого, самого зашифрованного в его творчестве цикла, он написал стихотворение «Снежная дева», так же к ней обращенное. Оно оказалось еще более загадочным и заводило в тупик многих исследователей и не поддавалось расшифровке и анализу.
Сам поэт никогда не комментировал своих стихов, не отвечал на вопросы, но в самом стихотворении, если внимательнее вчитаться - раскрывается тайна и дается ключ к циклу «Снежная маска».
Прежде всего, в глаза бросается знаменитый мотив Снежной королевы – одной из лучших сказок Андерсена, преображенной в его сознании. Вот и название цикла созвучно ей, только несколько иначе звучит. Но не один только образ скрывается за знакомой маской. И от знаменитой сказки в стихотворении «Снежная дева», остаются только отдельные штрихи. Изменилась и героиня, и ситуация.
Мы знаем, из дневников и дат написания стихотворений, что цикл «Снежная маска» появился, когда поэт был влюблен, и отвергнут знаменитой актрисой. Уязвленный и отвергнутый, он создал новый миф о холодной деве, заморозившей его сердце, отсюда и « поцелуи на запрокинутом лице».
Но прошло время, она полюбила его. И нужен был иной миф. И вроде бы в стихотворении перед нами все та же героиня в новой ситуации, это подчеркивает прилагательное «снежная» – главный ее признак. Но возможно с иронией она названа Девой, а не королевой, повелительницей. А так как свою лирику поэт всегда считал дневником, то это его очередная страница. И читатели находили сходство с той реальностью, в которой оставался и поэт и героиня. Но многое изменилось. Появилась «дикая даль» и иные времена, а еще «сфинкс», «родной Египет». Даже для неопытного читателя понятно, что речь здесь пойдет о египетской царице Клеопатре. И есть еще один знак, к ней обращенный, повторяющий знаменитый миф «ночная дочь иных времен».
Если вспомнить, что Петербург считали в те времена третьим Римом, то перед нами картина ее въезда в Рим представлена им в полной красе. Именно поэтому «ночного Сфинкса пред исполинскою Невой она встречает « легким вскриком» - она его узнала, и обрадовалась тому родному, что увидела в чужом мире. Снег – невиданное явление для царицы царей. Но она так же холодна и жестока, и сама может убить и заморозить. И картина, которую он видит и рисует, вроде бы прекрасна
Бывало, вьюга ей осыплет,
Звездами плечи, грудь и стан.
Если бы она не была южной девой, то картина прекрасна, но мы догадываемся, что она замерзает в чужом мире, а он одолел в душе страсть и не погиб, а уцелел. И он уже не бедная жертва неразделенной любви, а царь царей, и они поменялись ролями – это он готов ее заморозить в своем мире, в который она приехала к нему, влюбленная, порвав со своим собственным
И в реальности Н.Н.Волохова устремилась в то время за ним, искала, ревновала, и сполна заплатила за свою нелюбовь. И в стихах, которые оставались в веках, он был беспощаден к ней. Себя он видит теперь Цезарем, и называет Петербург «Город мой», «царство».Но здесь есть и странный для египетской царицы образ
В окнах тихие лампады,
Слились с мечтой ее души.
Перед нами еще и христианка, какой ни Снежная королева, ни Клеопатра никогда не была. Невозможно представить, что она могла принять новую веру. А в новом цикле, странно изменившаяся героиня получит иное имя «Фаина». И невозможное возможно, по его собственному убеждению. Она все время меняет лица и снимает маски. И влюбившись, и устремившись за ним, она остается загадочной и непостижимой. Хотя он даже не пытается скрывать своего разочарования.
В каждом из его любовных циклов всегда очень сильно противоборство мужчины и женщины. Он ее убивает окончательно, хотя еще недавно сам готов был умереть, забыв обо всем на свете.
Он с усмешкой презрения встречает ту, которая слепо верит в то, что она еще любима и желанна, хотя от его прежних чувств больше не осталось следа.
Но кроме Сфинкса и от реального Петербурга почти ничего не осталось. И город кажется только призраком, на фоне которого разворачивается новое действие драмы.
Отвергая любовь, он становится вождем «враждебной рати». Это стихотворение во многом созвучно «Варварам» Н.Гумилева, где пред обнаженной, готовой отдаться завоевателям царицей, появляется вождь викингов:
Но хмурый начальник сдержал опьяненную лошадь.
С надменной усмешкой войска поскакали на север.
И А.Блоку миф о варваре, отвергшем доступную царицу, был прекрасно знаком. И он вспомнил о нем, когда писал свое стихотворение.
Он всегда ощущал себя победителем, поднимаясь над собственными слабостями. И здесь, когда мы ждем от него нового мифа, он не делает этого, а только пересоздает старый, чаще всего, соединяя воедино сразу несколько мифов, и остается только догадываться о том, из каких сюжетов сплетено это удивительное кружево.
Стихотворение «Снежная Дева» написано 17 октября 1907 года, а через два месяца 17 октября 1907 года появилась еще одна его версия,– стихотворение так и называлось «Клеопатра». Он видел восковую фигуру царицы
Толпою пьяной и нахальной
Спешим. В гробу царица ждет
- он окончательно ее хоронит, теперь она восковая фигура в том же Петербурге,
и он слышит «отзвук забытого гимна» и ощущает вину перед умершей царицей.
Я сам позорный и продажный,
С кругами синими у глаз
Пришел взглянуть на профиль важный
Но если вспомнить, что совсем недавно он сам подарил ей свой город « как царство» и убил ее «заморозил», то раскаяние не кажется таким уж странным. Она же судит его и себя беспощадно:
Тогда я исторгала грозы,
Теперь исторгну жгучей всех
У пьяного поэта слезы,
У пьяной проститутки смех.
Перед нами уже не царь, а только пьяный поэт, рыдающий над своей любовью - таков печальный итог восхитительного романа, в котором он живет. Мы знаем страшную тайну, – здесь больше нет Цезаря и Клеопатры, а есть восковая кукла и пьяный поэт. Герои на наших глазах становятся только призраками. И таким же туманным призраком, заполненными тайнами и двойниками всего был его город, который он недавно подарил ей.
А что же стало с реальной женщиной, скрывавшейся за Снежной маской?
Мы встречаемся с ней в еще одном стихотворении: «Ушла. Но гиацинты ждали». Если заглянуть в книгу символов и вспомнить язык цветов (его прекрасно знали в те времена), то гиацинт белый означал « мое сердце влечет меня к тебе, бедная мечтательница».
Она уходит от него ночью, по свидетельству самого поэта, он рассказывает о свидании с любовницей. И нет образа женщины, есть только «легкие складки женской шали». Осталась страсть, когда от восторга и влюбленности больше не оставалось и следа, она перестала быть героиней его грез. Но о таких переменах она еще даже не догадывается. Он требует от нее жертвы и гибели (как в ночах Клеопатры). И она обречена, а еще через год, в 1908 г он окончательно и безжалостно проститься с призраком:
Иль хочешь стать мне приговором?
Не знаю, я забыл тебя.
Так завершился роман, возникший в снежную зиму – самый таинственный и прекрасный из всех его романов. А стихотворение «Снежная Дева» только одно звено в цепи, именуемой любовной лирикой Александра Блока. Если мы правильно сцепили эти звенья, то вырисовывается определенный узор, состоящий из тайных знаков и образов. Но даже после всех наших анализов остается тайна. Она не исчезает. И в этом особая прелесть его лирики: мы то приближаемся к разгадке, то снова от нее удаляемся.
Посвящается Н. Н. В.
Снежное вино
И вновь, сверкнув из чаши винной,
Ты поселила в сердце страх
Своей улыбкою невинной
В тяжелозмейных волосах.
Я опрокинут в темных струях
И вновь вдыхаю, не любя,
Забытый сон о поцелуях,
О снежных вьюгах вкруг тебя.
И ты смеешься дивным смехом,
Змеишься в чаше золотой,
И над твоим собольим мехом
Гуляет ветер голубой.
И как, глядясь в живые струи,
Не увидать себя в венце?
Твои не вспомнить поцелуи
На запрокинутом лице?
Снежная вязь
Снежная мгла взвилась.
Легли сугробы кругом.
Да. Я с тобой незнаком.
Ты – стихов моих пленная вязь.
И тайно сплетая вязь,
Нити снежные тку и плету.
Ты не первая мне предалась
На темном мосту.
Я не открою тебе дверей.
И снежные брызги влача за собой,
Мы летим в миллионы бездн...
Ты смотришь всё той же пленной душой
В купол всё тот же – звездный...
И смотришь в печали,
И снег синей...
Темные дали,
И блистательный бег саней...
И когда со мной встречаются
Неизбежные глаза, -
Глуби снежные вскрываются,
Приближаются уста...
Вышина. Глубина. Снеговая тишь.
И ты молчишь.
И в душе твоей безнадежной
Та же легкая, пленная грусть.
О, стихи зимы среброснежной!
Я читаю вас наизусть.
В снежной пене – предзакатная -
Ты встаешь за мной вдали,
Там, где в дали невозвратные
Повернули корабли.
Не видать ни мачт, ни паруса,
Что манил от снежных мест,
И на дальнем храме безрадостно
Догорел последний крест.
И на этот путь оснеженный
Если встанешь – не сойдешь.
И душою безнадежной
Безотзывное поймешь.
Ты услышишь с белой пристани
Отдаленные рога.
Ты поймешь растущий издали
Зов закованной в снега.
На страже
Я – непокорный и свободный.
Я правлю вольною судьбой.
А Он – простерт над бездной водной
С подъятой к небесам трубой.
Он видит все мои измены,
Он исчисляет все дела.
И за грядой туманной пены
Его труба всегда светла.
И, опустивший меч на струи,
Он не смежит упорный взор.
Он стережет все поцелуи,
Паденья, клятвы и позор.
И Он потребует ответа,
Подъемля засветлевший меч.
И канет темная комета
В пучины новых темных встреч.
Второе крещенье
Открыли дверь мою метели,
Застыла горница моя,
И в новой снеговой купели
Крещен вторым крещеньем я.
И, в новый мир вступая, знаю,
Что люди есть, и есть дела,
Что путь открыт наверно к раю
Всем, кто идет путями зла.
Я так устал от ласк подруги
На застывающей земле.
И драгоценный камень вьюги
Сверкает льдиной на челе.
И гордость нового крещенья
Мне сердце обратила в лед.
Ты мне сулишь еще мгновенья?
Пророчишь, что весна придет?
Но посмотри, как сердце радо!
Заграждена снегами твердь.
Весны не будет, и не надо:
Крещеньем третьим будет – Смерть.
Настигнутый метелью
Вьюга пела.
И кололи снежные иглы.
И душа леденела.
Ты меня настигла.
Ты запрокинула голову в высь.
Ты сказала: «Глядись, глядись,
Пока не забудешь
Того, что любишь».
И указала на дальние города линии,
На поля снеговые и синие,
На бесцельный холод.
И снежных вихрей подъятый молот
Бросил нас в бездну, где искры неслись,
Где снежинки пугливо вились...
Какие-то искры,
Каких-то снежинок неверный полет..
Как быстро – так быстро
Ты надо мной
Опрокинула свод
Голубой...
Метель взвилась,
Звезда сорвалась,
За ней другая...
И звезда за звездой
Понеслась,
Открывая
Вихрям звездным
Новые бездны.
В небе вспыхнули темные очи
Так ясно!
И я позабыл приметы
Страны прекрасной -
В блеске твоем, комета!
В блеске твоем, среброснежная ночь!
И неслись опустошающие
Непомерные года,
Словно сердце застывающее
Закатилось навсегда.
Но бредет за дальним полюсом
Солнце сердца моего,
Льдяным скованное поясом
Безначалья твоего.
Так взойди ж в морозном инее
Непомерный свет – заря!
Подними над далью синей
Жезл померкшего царя!
На зов метелей
Белоснежной не было зим
И перистей тучек.
Ты дала мне в руки
Серебряный ключик,
И владел я сердцем твоим.
Тихо всходил над городом дым.
Умирали звуки.
Белые встали сугробы,
И мраки открылись.
Выплыл серебряный серп.
И мы уносились,
Обреченные оба
На ущерб.
Ветер взвихрил снега.
Закатился серп луны.
И пронзительным взором
Ты измерила даль страны,
Откуда звучали рога
Снежным, метельным хором.
И мгла заломила руки,
Заломила руки в высь.
Ты опустила очи,
И мы понеслись.
И навстречу вставали новые звуки:
Летели снега,
Звенели рога
Налетающей ночи.
Не в земной темнице душной
Душу вверь ладье воздушной -
Ты пойми душой послушной,
Что люблю.
Взор твой ясный к выси звездной
И в руке твой меч железный
Сердце с дрожью бесполезной
Вихри снежные над бездной
Рукавом моих метелей
Серебром моих веселий
На воздушной карусели
Пряжей спутанной кудели
Легкой брагой снежных хмелей
Крылья легкие раскину,
Стены воздуха раздвину,
Страны дольние покину.
Вейтесь, искристые нити,
Льдинки звездные, плывите,
Вьюги дольние, вздохните!
В сердце – легкие тревоги,
В небе – звездные дороги,
Среброснежные чертоги.
Сны метели светлозмейной,
Песни вьюги легковейной,
Очи девы чародейной.
И какие-то печали
И туманные скрижали
От земли.
И покинутые в дали
И какие-то за мысом
И какие-то над морем
И расплеснут меж мирами,
Над забытыми пирами -
Кубок долгой страстной ночи,
Кубок темного вина.
Влюбленность
И опять твой сладкий сумрак, влюбленность.
И опять: «Навеки. Опусти глаза твои».
И дней туманность, и ночная бессонность,
И вдали, в волнах, вдали – пролетевшие ладьи.
И чему-то над равнинами снежными
Улыбнувшаяся задумчиво заря.
И ты, осенившая крылами белоснежными
На вечный покой отходящего царя.
Ангел, гневно брови изламывающий,
Два луча – два меча скрестил в вышине.
Но в гневах стали звенящей и падающей
Твоя улыбка струится во мне.
Не надо кораблей из дали,
Над мысом почивает мрак.
На снежносинем покрывале
И звезды сыплют снежный прах.
Ладьи ночные пролетели,
Ныряя в ледяных струях.
И нет моей завидней доли -
В снегах забвенья догореть,
И на прибрежном снежном поле
Под звонкой вьюгой умереть.
Не разгадать живого мрака,
Которым стан твой окружен.
И не понять земного знака,
Чтоб не нарушить снежный сон.
Сердце, слышишь
За собой?
Сердце, видишь:
Кто-то подал знак,
Тайный знак рукой?
Ты ли? Ты ли?
Вьюги плыли,
Лунный серп застыл...
Ты ль нисходишь?
Ты ль уводишь, -
Ты, кого я полюбил?
Над бескрайными снегами
Возлетим!
За туманными морями
Птица вьюги
Темнокрылой,
Дай мне два крыла!
Чтоб с тобою, сердцу милой,
В серебристом лунном круге
Вся душа изнемогла!
Чтоб огонь зимы палящей
Сжег грозящий
Дальний крест!
Чтоб лететь стрелой звенящей
В пропасть черных звезд!
И опять открыли солнца
Эту дверь.
И опять влекут от сердца
Эту тень.
И опять, остерегая,
Знак дают,
Чтобы медленный растаял
В келье лед.
«Кто ты? Кто ты?
Скован дремой,
Пробудись!
От дремоты
Незнакомой
Исцелись!
Мы – целители истомы,
Нашей медленной заботе
Покорись!
В златоверхие хоромы,
К созидающей работе
Воротись!»
– Кто вы? Кто вы?
Рая дщери!
Прочь! Летите прочь!
Кто взломал мои засовы?
Ты кому открыла двери,
Задремав, служанка-ночь?
Стерегут мне келью совы, -
Вам забвенью и потере
Не помочь!
На груди – снегов оковы,
В ледяной моей пещере -
Вихрей северная дочь!
Из очей ее крылатых
Светит мгла.
Трехвенечная тиара
Вкруг чела.
Золотистый уголь в сердце
Мне вожгла!
Трижды северное солнце
Обошло подвластный мир!
Трижды северные фьорды
Знали тихий лет ночей!
Трижды красные герольды
На кровавый звали пир!
Мне – мое открыло сердце
Снежный мрак ее очей!
Прочь лети, святая стая,
К старой двери
Умирающего рая!
Стерегите, злые звери,
Чтобы ангелам самим
Не поднять меня крылами,
Не вскружить меня хвалами,
Не пронзить меня Дарами
И Причастием своим!
У меня в померкшей келье -
Два меча.
У меня над ложем – знаки
Черных дней.
И струит мое веселье.
Два луча.
То горят и дремлют маки
Злых очей.
И опять снега
И опять, опять снега
Замели следы...
Над пустыней снежных мест
Дремлют две звезды.
И поют, поют рога.
Над парами злой воды
Вьюга строит белый крест,
Рассыпает снежный крест,
Одинокий смерч.
И вдали, вдали, вдали,
Между небом и землей
Веселится смерть.
И за тучей снеговой
Задремали корабли -
Опрокинутые в твердь
Станы снежных мачт.
И в полях гуляет смерть -
Снеговой трубач...
И вздымает вьюга смерч,
Строит белый, снежный крест,
Заметает твердь...
Разрушает снежный крест
И бежит от снежных мест...
И опять глядится смерть
С беззакатных звезд...
(Двое проносятся в сфере метелей)
Нет исхода вьюгам певучим!
Нет заката очам твоим звездным!
Рукою, подъятой к тучам,
Ты влечешь меня к безднам!
О, настигай! О, догони!
Померкли дни.
Столетья минут.
Земля остынет.
Луна опрокинет
Свой лик к земле!
Кто жребий мой вынет,
Тот опрокинут
В бездонной мгле!
Оставь тревоги,
Метель в дороге
Тебя застигла.
Ласкают вьюги,
Ты – в лунном круге,
Тебя пронзили снежные иглы!
Сердце – громада
Горной лавины -
Катится в бездны...
Ты гибели рада,
Дева пучины
Звездной!
Я укачала
Царей и героев...
Слушай снега!
Из снежного зала,
Из надзвездных покоев
Поют боевые рога!
Меч мой железный
Утонул в серебряной вьюге...
Где меч мой? Где меч мой!
Внимай! Внимай! Я – ветер встречный!
Мы – в лунном круге!
Мы – в бездне звездной!
Прости, отчизна!
Здравствуй, холод!
Отвори мне застывшие руки!
Слушай, слушай трубные звуки!
Кто молод, -
Расстанься с дольнею жизнью!
Прости! Прости!
Остыло сердце!
Где ты, солнце?
(Вьюга вздымает белый крест)
И я затянут
Лентой млечной!
Тобой обманут,
О, Вечность!
Подо мной растянут
В дали бесконечной
Твой узор. Бесконечность,
Темница мира!
Узкая лира,
Звезда богини,
Снежно стонет
И корабль закатный
В нежно-синей
Под масками
А под маской было звездно.
Улыбалась чья-то повесть,
Короталась тихо ночь.
И задумчивая совесть,
Тихо плавая над бездной,
Уводила время прочь.
И в руках, когда-то строгих,
Был бокал стеклянных влаг.
Ночь сходила на чертоги,
Замедляя шаг.
И позвякивали миги,
И звенела влага в сердце,
И дразнил зеленый зайчик
В догоревшем хрустале.
А в шкалу дремали книги.
Там – к резной старинной дверце
Прилепился голый мальчик
На одном крыле.
Бледные сказанья
– Посмотри, подруга, эльф твой
– Посмотри, как быстролетны
Так смеется маска маске,
Злая маска, к маске скромной
Обратясь:
– Посмотри, как темный рыцарь
Скажет сказки третьей маске...
Темный рыцарь вкруг девицы
Заплетает вязь.
Тихо шепчет маска маске,
Злая маска – маске скромной...
Третья – смущена...
И еще темней – на темной
Завесе окна
Темный рыцарь – только мнится..
И стрельчатые ресницы
Опускает маска вниз.
Снится маске, снится рыцарь...
– Темный рыцарь, улыбнись...
Он рассказывает сказки,
Опершись на меч.
И она внимает в маске.
И за ними – тихий танец
Отдаленных встреч...
Как горит ее румянец!
Странен профиль темных плеч!
А за ними – тихий танец
Отдаленных встреч.
И на завесе оконной
Золотится
Луч, протянутый от сердца -
Тонкий цепкий шнур,
И потерянный, влюбленный
Не умеет прицепиться
Улетевший с книжной дверцы
Сквозь винный хрусталь
В длинной сказке
Тайно кроясь,
Бьет условный час.
В темной маске
Ярких глаз.
Нет печальней покрывала,
Тоньше стана нет...
– Вы любезней, чем я знала,
Господин поэт!
– Вы не знаете по-русски,
Госпожа моя...
На плече за тканью тусклой,
На конце ботинки узкой
Дремлет тихая змея.
В углу дивана
Но в камине дозвенели
За окошком догорели
И на вьюжном море тонут
И над южным морем стонут
Верь мне, в этом мире солнца
Больше нет.
Верь лишь мне, ночное сердце,
Я – поэт!
Я какие хочешь сказки
Расскажу,
И какие хочешь маски
И пройдут любые тени
При огне,
Странных очерки видений
На стене.
И любой колени склонит
Пред тобой...
И любой цветок уронит
Голубой...
Тени на стене
Вот прошел король с зубчатым
Пляшущим венцом.
Шут прошел в плаще крылатом
С круглым бубенцом.
Дамы с шлейфами, пажами,
В розовых тенях.
Рыцарь с темными цепями
На стальных руках.
Ах, к походке вашей, рыцарь,
Шел бы длинный меч!
Под забралом вашим, рыцарь,
Нежный взор желанных встреч!
Ах, петуший гребень, рыцарь,
Ваш украсил шлем!
Ах, скажите, милый рыцарь,
Вы пришли зачем?
К нашим сказкам, милый рыцарь,
Приклоните слух...
Эти розы, милый рыцарь,
Подарил мне друг.
Эти розаны – мне, рыцарь,
Милый друг принес...
Ах, вы сами в сказке, рыцарь!
Вам не надо роз...
Насмешница
Подвела мне брови красным,
Поглядела и сказала:
«Я не Знала:
Тоже можешь быть прекрасным,
Темный рыцарь, ты!»
И, смеясь, ушла с другими.
А под сводами ночными
Плыли тени пустоты,
Догорали хрустали.
Тени плыли, колдовали,
Струйки винные дремали,
Заливалось утро криком
И летели тройки с гиком...
Они читают стихи
Смотри: я спутал все страницы,
Пока глаза твои цвели.
Большие крылья снежной птицы
Мой ум метелью замели.
Как странны были речи маски!
Понятны ли тебе? – Бог весть!
Ты твердо знаешь: в книгах – сказки,
А в жизни – только проза есть.
Но для меня неразделимы
С тобою – ночь и мгла реки,
И застывающие дымы,
И рифм веселых огоньки.
Не будь и ты со мною строгой,
И маской не дразни меня.
И в темной памяти не трогай
Иного – страшного – огня.
Неизбежное
Тихо вывела из комнат,
Затворила дверь.
Тихо. Сладко. Он не вспомнит,
Не запомнит, что теперь.
Вьюга память похоронит,
Навсегда затворит дверь.
Сладко в очи поглядела
Взором как стрела.
Слушай, ветер звезды гонит,
Слушай, пасмурные кони
Топчут звездные пределы
И кусают удила...
И под маской – так спокойно
Расцвели глаза.
Неизбежно и спокойно
Взор упал в ее глаза.
Здесь и там
Ветер звал и гнал погоню,
Черных масок не догнал...
Были верны наши кони,
Кто-то белый помогал...
Заметал снегами сани,
Коней иглами дразнил,
Строил башни из тумана,
И кружил, и пел в тумане,
И из снежного бурана
Оком темным сторожил.
И метался ветер быстрый
По бурьянам,
И снопами мчались искры
По туманам, -
Ветер масок не догнал,
И с высот сереброзвездных
Тучу белую сорвал...
И в открытых синих безднах
Обозначились две тени,
Улетающие в дали
Незнакомой стороны...
Странных очерки видений
В черных масках танцевали -
Были влюблены.
Смятение
Мы ли – пляшущие тени?
Или мы бросаем тень?
Снов, обманов и видений
Догоревший полон день.
Не пойму я, что нас манит,
Не поймешь ты, что со мной,
Чей под маской взор туманит
Сумрак вьюги снеговой?
И твои мне светят очи
Наяву или во сне?
Даже в полдне, даже в дне
Разметались космы ночи...
И твоя ли неизбежность
Совлекла меня с пути?
И моя ли страсть и нежность
Хочет вьюгой изойти?
Маска, дай мне чутко слушать
Сердце темное твое,
Возврати мне, маска, душу,
Горе светлое мое!
Обреченный
Тайно сердце просит гибели.
Сердце легкое, скользи...
Вот меня из жизни вывели
Снежным серебром стези...
Как над тою дальней прорубью
Тихий пар струит вода,
Так своею тихой поступью
Ты свела меня сюда.
Завела, сковала взорами
И рукою обняла,
И холодными призерами
Белой смерти предала...
И в какой иной обители
Мне влачиться суждено,
Если сердце хочет гибели,
Тайно просится на дно?
Нет исхода
Нет исхода из вьюг,
И погибнуть мне весело.
Завела в очарованный круг,
Серебром своих вьюг занавесила...
Тихо смотрит в меня,
Темноокая.
И, колеблемый вьюгами Рока,
Я взвиваюсь, звеня,
Пропадаю в метелях...
И на снежных постелях
Спят цари и герои
Минувшего дня
В среброснежном покое -
О, Твои, Незнакомая, снежные жертвы!
И приветно глядят на меня:
«Восстань из мертвых!»
Сердце предано метели
Сверкни, последняя игла,
В снегах!
Встань, огнедышащая мгла!
Взмети твой снежный прах!
Убей меня, как я убил
Когда-то близких мне!
Я всех забыл, кого любил,
Я сердце вьюгой закрутил,
Я бросил сердце с белых гор,
Оно лежит на дне!
Я сам иду на твой костер!
Сжигай меня!
Пронзай меня,
Крылатый взор,
Иглою снежного огня!
На снежном костре
И взвился костер высокий
Над распятым на кресте.
Равнодушны, снежнооки,
Ходят ночи в высоте.
Молодые ходят ночи,
Сестры – пряхи снежных зим,
И глядят, открывши очи,
Завивают белый дым.
И крылатыми очами
Нежно смотрит высота.
Вейся, легкий, вейся, пламень,
Увивайся вкруг креста!
В снежной маске, рыцарь милый,
В снежной маске ты гори!
Я ль не пела, не любила,
Поцелуев не дарила
От зари и до зари?
Будь и ты моей любовью,
Милый рыцарь, я стройна,
Милый рыцарь, снежной кровью
Я была тебе верна.
Я была верна три ночи,
Завивалась и звала,
Я дала глядеть мне в очи,
Крылья легкие дала...
Так гори, и яр и светел,
Я же – легкою рукой
Размету твой легкий пепел
По равнине снеговой.
Усталость
Кому назначен темный жребий,
Над тем не властен хоровод.
Он, как звезда, утонет в небе,
И новая звезда взойдет.
И краток путь средь долгой ночи,
Друзья, близка ночная твердь!
И даже рифмы нет короче
Глухой, крылатой рифмы: смерть.
И есть ланит живая алость,
Печаль свиданий и разлук...
Но есть паденье, и усталость,
И торжество предсмертных мук.
Ненужная весна
Отсеребрилась; отзвучала...
И вот из-за домов, пьяна,
В пустую комнату стучала
Ненужно ранняя весна.
Она сера и неумыта,
Она развратна до конца.
Как свиньи тычутся в корыта,
Храпит у моего крыльца.
И над неубранной постелью
Склонилась, давит мне на грудь,
И в сердце, смятое метелью,
Бесстыдно хочет заглянуть.
Ну, что же! Стисну зубы, встречу,
И, выбрав хитрый, ясный миг,
Ее заклятьем изувечу
И вырву пожелтелый клык!
Пускай трясет визгливым рылом:
Зачем непрошеной вошла,
Куда и солнце не входило,
Где ночь метельная текла!
В глазах ненужный день так ярок,
Но в сердце неотлучно – ночь.
За красоту мою – в подарок
Старуха привела мне дочь.
«Вот, проводи с ней дни и ночи:
Смотри, она стройна, как та.
Она исполнит всё, что хочешь:
Она бесстыдна и проста».
Смотрю. Мой взор – слепой и зоркий
«Она красива, дочь твоя.
Вот, погоди до Красной Горки:
Тогда с ней повенчаюсь я».
Зима прошла. Я болен.
Я вновь в углу, средь книг.
Он, кажется, доволен,
Досужий мой двойник.
Да мне-то нет досуга
Болтать про всякий вздор.
Мы поняли друг друга?
Ну, двери на запор.
Мне гости надоели.
Скажите, что грущу.
А впрочем, на неделе -
Лишь одного впущу:
Того, кто от занятий
Утратил цвет лица,
И умер от заклятий
Волшебного кольца.
«Придут незаметные белые ночи…»
Придут незаметные белые ночи.
И душу вытравят белым светом.
И бессонные птицы выклюют очи.
И буду ждать я с лицом воздетым.
Я буду мертвый – с лицом подъятым
Придет, кто больше на свете любит
В мертвые губы меня поцелует,
Закроет меня благовонным платом.
Придут другие, разрыхлят глыбы,
Зароют – уйдут беспокойно прочь
Они обо мне помолиться могли бы,
Да вот – помешала белая ночь".
«Ушла. Но гиацинты ждали…»
Ушла. Но гиацинты ждали,
И день не разбудил окна,
И в легких складках женской шали
Цвела ночная тишина.
В косых лучах вечерней пыли,
Я знаю, ты придешь опять
Благоуханьем нильских лилий
Меня пленять и опьянять.
Мне слабость этих рук знакома,
И эта шепчущая речь,
И стройной талии истома,
И матовость покатых плеч.
Но в имени твоем – безмерность,
И рыжий сумрак глаз твоих
Таит змеиную неверность
И ночь преданий грозовых.
И, миру дольнему подвластна,
Меж всех – не знаешь ты одна,
Каким раденьям ты причастна,
Какою верой крещена.
Войди, своей не зная воли,
И, добрая, в глаза взгляни,
И темным взором острой боли
Живое сердце полосни.
Вползи ко мне змеей ползучей,
В глухую полночь оглуши,
Устами томными замучай,
Косою черной задуши.
1907
«За холмом отзвенели упругие латы…»
За холмом отзвенели упругие латы,
И копье потерялось во мгле.
Не сияет и шлем – золотой и пернатый -
Всё, что было со мной на земле.
Встанет утро, застанет раскинувшим руки,
Где я в небо ночное смотрел.
Солнцебоги, смеясь, напрягут свои луки,
Обольют меня тучами стрел.
Если близкое утро пророчит мне гибель,
Чую, там, под холмами, на горном изгибе
Лик твой молнийный гневом горит!
Воротясь, ты направишь копье полуночи
Солнцебогу веселому в грудь.
Я увижу в змеиных кудрях твои очи,
Надо мною ты в синем своем покрывале,
С исцеляющим жалом – змея...
Мы узнаем с тобою, что прежде знавали,
Под неверным мерцаньем копья!
«Зачатый в ночь, я в ночь рожден…»
Зачатый в ночь, я в ночь рожден,
И вскрикнул я, прозрев:
Так тяжек матери был стон,
Так черен ночи зев.
Когда же сумрак поредел,
Унылый день повлек
Клубок однообразных дел,
Безрадостный клубок.
Что быть должно – то быть должно,
Так пела с детских лет
Шарманка в низкое окно,
И вот – я стал поэт.
Влюбленность расцвела в кудрях
И в ранней грусти глаз.
И был я в розовых цепях
У женщин много раз.
И всё, как быть должно, пошло:
Любовь, стихи, тоска;
Всё приняла в свое русло
Спокойная река.
Как ночь слепа, так я был слеп,
И думал жить слепой...
Но раз открыли темный склеп,
Сказали: Бог с тобой.
В ту ночь был белый ледоход,
Разлив осенних вод.
Я думал: «Вот, река идет».
И я пошел вперед.
В ту ночь река во мгле была,
И в ночь и в темноту
Та – незнакомая – пришла
И встала на мосту.
Она была – живой костер
Из снега и вина.
Кто раз взглянул в желанный взор,
Тот знает, кто она.
И тихо за руку взяла
И глянула в лицо.
И маску белую дала
И светлое кольцо.
«Довольно жить, оставь слова,
Я, как метель, звонка,
Иною жизнию жива,
Иным огнем ярка».
Она зовет. Она манит.
В снегах земля и твердь.
Что мне поет? Что мне звенит?
Иная жизнь! Глухая смерть?
«В темной комнате ты обесчещена…»
В темной комнате ты обесчещена,
Светлой улице ты предана,
Ты идешь, красивая женщина,
Ты пьяна!
Шлейф ползет за тобой и треплется,
Как змея, умирая в пыли...
Видишь ты: в нем жизнь еще теплится"
«Я насадил мой светлый рай…»
Моей матери
Я насадил мой светлый рай
И оградил высоким тыном,
И в синий воздух, в дивный край
Приходит мать за милым сыном.
«Сын, милый, где ты?» – Тишина.
Над частым тыном солнце зреет,
И медленно и верно греет
Долину райского вина.
И бережно обходит мать
Мои сады, мои заветы,
И снова кличет: «Сын мой! Где ты?»
Цветов стараясь не измять...
Всё тихо. Знает ли она,
Что сердце зреет за оградой?
Что прежней радости не надо
Вкусившим райского вина?
Апрель 1907
«Ты пробуждалась утром рано…»
Ты пробуждалась утром рано
И покидала милый дом.
И долго, долго из тумана
Копье мерцало за холмом.
А я, чуть отрок, слушал толки
Про силу дивную твою,
И шевелил мечей осколки,
Тобой разбросанных в бою.
Довольно жить в разлуке прежней
Не выйдешь из дому с утра.
Я всё влюбленней и мятежней
Смотрю в глаза твои, сестра!
Учи меня дневному бою -
Уже не прежний отрок я,
И миру тесному открою
Полет свободного копья!
Апрель (?) 1907
«С каждой весною пути мои круче…»
С каждой весною пути мои круче,
Мертвенней сумрак очей.
С каждой весною ясней и певучей
Таинства белых ночей.
Месяц ладью опрокинул в последней
Бледной могиле, – и вот
Стертые лица и пьяные бредни...
Карты... Цыганка поет.
Смехом волнуемый черным и громким
Был у нас пламенный лик.
Свет набежал. Промелькнули потемки.
Вот он: бесстрастен и дик.
Видишь, и мне наступила на горло;
Душит красавица ночь...
Краски последние смыла и стерла...
Что ж? Если можешь, пророчь..
Ласки мои неумелы и грубы.
Ты же – нежнее, чем май.
Что же? Целуй в помертвелые губы.
Пояс печальный снимай.
«Ты отошла, и я в пустыне…»
Ты отошла, и я в пустыне
К песку горячему приник.
Но слова гордого отныне
Не может вымолвить язык.
О том, что было, не жалея,
Твою я понял высоту:
Да. Ты – родная Галилея
Мне – невоскресшему Христу.
И пусть другой тебя ласкает,
Пусть множит дикую молву:
Сын Человеческий не знает,
Где приклонить ему главу.
«Я ухо приложил к земле…»
Я ухо приложил к земле.
Я муки криком не нарушу.
Ты слишком хриплым стоном душу
Бессмертную томишь во мгле!
Эй, встань и загорись и жги!
Эй, подними свой верный молот,
Чтоб молнией живой расколот
Был мрак, где не видать ни зги!
Ты роешься, подземный крот!
Не медли. Помни: слабый колос
Под их секирой упадет...
Как зерна, злую землю рой
И выходи на свет. И ведай:
За их случайною победой
Роится сумрак гробовой.
Лелей, пои, таи ту новь,
Пройдет весна – над этой новью,
Вспоенная твоею кровью,
Созреет новая любовь.
«Тропами тайными, ночными…»
Тропами тайными, ночными,
При свете траурной зари,
Придут замученные ими,
Над ними встанут упыри.
Овеют призраки ночные
Их помышленья и дела,
И загниют еще живые
Их слишком сытые тела.
Их корабли в пучине водной
Не сыщут ржавых якорей,
И не успеть дочесть отходной
Тебе, пузатый иерей!
Довольных сытое обличье,
Сокройся в темные гроба!
Так нам велит времен величье
И розоперстая судьба!
Гроба, наполненные гнилью,
Свободный, сбрось с могучих плеч!
Всё, всё – да станет легкой пылью
Под солнцем, не уставшим жечь!
Ты перед ним – что стебель гибкий,
Он пред тобой – что лютый зверь.
Не соблазняй его улыбкой,
Молчи, когда стучится в дверь.
А если он ворвется силой,
За дверью стань и стереги:
Успеешь – в горнице немилой
Сухие стены подожги.
А если близок час позорный,
Ты повернись лицом к углу,
Свяжи узлом платок свой черный
И в черный узел спрячь иглу.
И пусть игла твоя вонзится
В ладони грубые, когда
В его руках ты будешь биться,
Крича от боли и стыда...
И пусть в угаре страсти грубой
Он не запомнит, сгоряча,
Твои оттиснутые зубы
Глубоким шрамом вдоль плеча!
«Сырое лето. Я лежу…»
Сырое лето. Я лежу
В постели – болен. Что-то подступает
Горячее и жгучее в груди.
А на усадьбе, в тенях светлой ночи,
Собаки с лаем носятся вкруг дома.
И меж своих – я сам не свой. Меж кровных
Бескровен – и не знаю чувств родства.
И люди опостылели немногим
Лишь меньше, чем убитый мной комар.
И свечкою давно озарено
То место в книжке, где профессор скучный.
Как ноющий комар, – поет мне в уши,
Что женщина у нас угнетена
И потому сходна судьбой с рабочим.
Постой-ка! Вот портрет: седой профессор -
Прилизанный, умытый, тридцать пять
Изданий книги выпустивший! Стой!
Ты говоришь, что угнетен рабочий?
Постой: весной я видел смельчака,
Рабочего, который смело на смерть
Пойдет, и с ним – друзья. И горны замолчат
И остановятся работы разом
На фабриках. И жирный фабрикант
Поклонится рабочим в ноги. Стой!
Ты говоришь, что женщина – раба?
Я знаю женщину. В ее душе
Был сноп огня. В походке – ветер.
В глазах – два моря скорби и страстей
И вся она была из легкой персти -
Дрожащая и гибкая. Так вот,
Профессор, четырех стихий союз
Был в ней одной. Она могла убить -
Могла и воскресить. А ну-ка, ты
Убей, да воскреси потом! Не можешь?
А женщина с рабочим могут.
Песельник
Там за лесом двадцать девок
Расцветало краше дня.
Сергей Городецкий
Я. – песельник. Я девок вывожу
В широкий хоровод. Я с ветром ворожу.
Я песню длинную прилежно вывожу.
Ой, дальний край! Ты – мой! Ой, косыньку
Ой, девка, заводи в глухую топь весной!
Эй, девка, собирай лесной туман косой!
Эй, песня, веселей! Эй, сарафан, алей!
Легла к земле косой, туманится росой...
Яр темных щек загар, что твой лесной пожар...
И встала мне женой... Ой, синь туман, ты – мой
Ал сарафан – пожар, что девичий загар!
«В этот серый летний вечер…»
В этот серый летний вечер,
Возле бедного жилья,
По тебе томится ветер,
Черноокая моя!
Ты в каких степях гуляла,
Дожидалась до звезды,
Не дождавшись, обнимала
Прутья ивы у воды?
Разлюбил тебя и бросил,
Знаю – взял, чего хотел,
Бросил, вскинул пару весел,
Уплывая, не запел...
Долго ль песни заунывной
Ты над берегом ждала,
И какой реке разливной
Душу-бурю предала?
Вольные мысли
(Посв. Г. Чулкову)
1. О смерти
Всё чаще я по городу брожу.
Всё чаще вижу смерть – и улыбаюсь
Улыбкой рассудительной. Ну, что же?
Так я хочу. Так свойственно мне знать,
Что и ко мне придет она в свой час.
Я проходил вдоль скачек по шоссе.
День золотой дремал на грудах щебня,
А за глухим забором – ипподром
Под солнцем зеленел. Там стебли злаков
И одуванчики, раздутые весной,
В ласкающих лучах дремали. А вдали
Трибуна придавила плоской крышей
Толпу зевак и модниц. Маленькие флаги
Пестрели там и здесь. А на заборе
Прохожие сидели и глазели.
Я шел и слышал быстрый гон коней
По грунту легкому. И быстрый топот
Копыт. Потом – внезапный крик:
«Упал! Упал!» – кричали на заборе,
И я, вскочив на маленький пенек,
Увидел всё зараз: вдали летели
Жокеи в пестром – к тонкому столбу.
Чуть-чуть отстав от них, скакала лошадь
Без седока, взметая стремена.
А за листвой кудрявеньких березок,
Так близко от меня – лежал жокей,
Весь в желтом, в зеленях весенних злаков,
Упавший навзничь, обратив лицо
В глубокое ласкающее небо.
Как будто век лежал, раскинув руки
И ногу подогнув. Так хорошо лежал.
К нему уже бежали люди. Издали,
Поблескивая медленными спицами, ландо
Катилось мягко. Люди подбежали
И подняли его...
И вот повисла
Беспомощная желтая нога
В обтянутой рейтузе. Завалилась
Им на плечи куда-то голова...
Ландо подъехало. К его подушкам
Так бережно и нежно приложили
Цыплячью желтизну жокея. Человек
Вскочил неловко на подножку, замер,
Поддерживая голову и ногу,
И важный кучер повернул назад.
И так же медленно вертелись спицы,
Поблескивали козла, оси, крылья...
Так хорошо и вольно умереть.
Всю жизнь скакал – с одной упорной мыслью,
Чтоб первым доскакать. И на скаку
Запнулась запыхавшаяся лошадь,
Уж силой ног не удержать седла,
И утлые взмахнулись стремена,
И полетел, отброшенный толчком...
Ударился затылком о родную,
Весеннюю, приветливую землю,
И в этот миг – в мозгу прошли все мысли
Единственные нужные. Прошли -
И умерли. И умерли глаза.
И труп мечтательно глядит наверх.
Так хорошо и вольно.
Однажды брел по набережной я.
Рабочие возили с барок в тачках
Дрова, кирпич и уголь. И река
Была еще синей от белой пены.
В отстегнутые вороты рубах
Глядели загорелые тела,
И светлые глаза привольной Руси
Блестели строго с почерневших лиц.
И тут же дети голыми ногами
Месили груды желтого песку,
Таскали – то кирпичик, то полена,
То бревнышко. И прятались. А там
Уже сверкали грязные их пятки,
И матери – с отвислыми грудями
Под грязным платьем – ждали их, ругались
И, надавав затрещин, отбирали
Дрова, кирпичики, бревёшки. И тащили,
Согнувшись под тяжелой ношей, вдаль.
И снова, воротясь гурьбой веселой,
Ребятки начинали воровать:
Тот бревнышко, другой – кирпичик...
И вдруг раздался всплеск воды и крик.
«Упал! Упал!» – опять кричали с барки.
Рабочий, ручку тачки отпустив,
Показывал рукой куда-то в воду,
И пестрая толпа рубах неслась
Туда, где на траве, в камнях булыжных,
На самом берегу – лежала сотка.
Один тащил багор.
А между свай,
Забитых возле набережной в воду,
Легко покачивался человек
В рубахе и в разорванных портках.
Один схватил его. Другой помог,
И длинное растянутое тело,
С которого ручьем лилась вода,
Втащили на берег и положили.
Городовой, гремя о камни шашкой,
Зачем-то щеку приложил к груди
Намокшей, и прилежно слушал,
Должно быть, сердце. Собрался народ,
И каждый вновь пришедший задавал
Одни и те же глупые вопросы:
Когда упал, да сколько пролежал
В воде, да сколько выпил?
Потом все стали тихо отходить,
И я пошел своим путем, и слушал,
Как истовый, но выпивший рабочий
Что губит каждый день людей вино
Пойду еще бродить. Покуда солнце,
Покуда жар, покуда голова
Тупа, и мысли вялы...
Ты будь вожатаем моим. И смерть
С улыбкой наблюдай. Само устанешь,
Не вынесешь такой веселой жизни,
Какую я веду. Такой любви
И ненависти люди не выносят,
Какую я в себе ношу.
Всегда хочу смотреть в глаза людские,
И пить вино, и женщин целовать,
И яростью желаний полнить вечер,
Когда жара мешает днем мечтать
И песни петь! И слушать в мире ветер!
2. Над озером
С вечерним озером я разговор веду
Высоким ладом песни. В тонкой чаще
Высоких сосен, с выступов песчаных,
Из-за могил и склепов, где огни
Лампад и сумрак дымно-сизый, -
Влюбленные ему я песни шлю.
Оно меня не видит – и не надо.
Как женщина усталая, оно
Раскинулось внизу и смотрит в небо,
Туманится, и даль поит туманом,
И отняло у неба весь закат.
Все исполняют прихоти его:
Та лодка узкая, ласкающая гладь,
И тонкоствольный строй сосновой рощи,
И семафор на дальнем берегу,
В нем отразивший свой огонь зеленый -
Как раз на самой розовой воде.
К нему ползет трехглазая змея
Своим единственным стальным путем,
И, прежде свиста, озеро доносит
Ко мне – ее ползучий, хриплый шум.
Я на уступе. Надо мной – могила
Из темного гранита. Подо мной -
Белеющая в сумерках дорожка.
И кто посмотрит снизу на меня,
Тот испугается: такой я неподвижный,
В широкой шляпе, средь ночных могил,
Скрестивший руки, стройный и влюбленный
Но некому взглянуть. Внизу идут
Влюбленные друг в друга: нет им дела
До озера, которое внизу,
И до меня, который наверху.
Им нужны человеческие вздохи,
Мне нужны вздохи сосен и воды.
А озеру – красавице – ей нужно,
Чтоб я, никем не видимый, запел
Высокий гимн о том, как ясны зори,
Как стройны сосны, как вольна душа.
Прошли все пары. Сумерки синей,
Белей туман. И девичьего платья
Я вижу складки легкие внизу.
Задумчиво прошла она дорожку
И одиноко села на ступеньки
Могилы, не заметивши меня...
Я вижу легкий профиль. Пусть не знает,
Что знаю я, о чем пришла мечтать
Тоскующая девушка... Светлеют
Все окна дальних дач: там – самовары,
И синий дым сигар, и плоский смех...
Она пришла без спутников сюда...
Наверное, наверное прогонит
Затянутого в китель офицера
С вихляющимся задом и ногами,
Завернутыми в трубочки штанов!
Она глядит как будто за туманы,
За озеро, за сосны, за холмы,
Куда-то так далёко, так далёко,
Куда и я не в силах заглянуть...
О, нежная! О, тонкая! – И быстро
Ей мысленно приискиваю имя:
Будь Аделиной! Будь Марией! Теклой!
Да, Теклой!.. – И задумчиво глядит
В клубящийся туман... Ах, как прогонит!..
А офицер уж близко: белый китель,
Над ним усы и пуговица-нос,
И плоский блин, приплюснутый фуражкой.
Он подошел... он жмет ей руку!.. смотрят
Его гляделки в ясные глаза!..
Я даже выдвинулся из-за склепа...
И вдруг... протяжно чмокает ее,
Дает ей руку и ведет на дачу!
Я хохочу! Взбегаю вверх. Бросаю
В них шишками, песком, визжу, пляшу
Среди могил – незримый и высокий...
Кричу: «Эй, Фёкла! Фёкла!» – И они
Испуганы, сконфужены, не знают,
Откуда шишки, хохот и песок...
Он ускоряет шаг, не забывая
Вихлять проворно задом, и она,
Прижавшись крепко к кителю, почти
Бегом бежит за ним...
Эй, доброй ночи!
И, выбегая на крутой обрыв,
Я отражаюсь в озере... Мы видим
Друг друга: «Здравствуй!» – я кричу...
Прибрежные ответствуют мне: «Здравствуй!»
Кричу: «Прощай!» – они кричат: «Прощай!»
Лишь озеро молчит, влача туманы,
Но явственно на нем отражены
И я, и все союзники мои:
Ночь белая, и бог, и твердь, и сосны...
И белая задумчивая ночь
Несет меня домой. И ветер свищет
В горячее лицо. Вагон летит...
И в комнате моей белеет утро.
Оно на всем: на книгах и столах,
И на постели, и на мягком кресле,
И на письме трагической актрисы:
«Я вся усталая. Я вся больная.
Цветы меня не радуют. Пишите...
Простите и сожгите этот бред...»
И томные слова... И длинный почерк,
Усталый, как ее усталый шлейф...
И томностью пылающие буквы,
Как яркий камень в черных волосах.
Шувалово
3. В северном море
Что сделали из берега морского
Гуляющие модницы и франты?
Наставили столов, дымят, жуют,
Пьют лимонад. Потом бредут по пляжу,
Угрюмо хохоча и заражая
Соленый воздух сплетнями. Потом
Погонщики вывозят их в кибитках,
Кокетливо закрытых парусиной,
На мелководье. Там, переменив
Забавные тальеры и мундиры
На легкие купальные костюмы,
И дряблость мускулов и грудей обнажив,
Они, визжа, влезают в воду. Шарят
Неловкими ногами дно. Кричат,
Стараясь показать, что веселятся.
А там – закат из неба сотворил
Глубокий многоцветный кубок. Руки
Одна заря закинула к другой,
И сестры двух небес прядут один -
То розовый, то голубой туман.
И в море утопающая туча
В предсмертном гневе мечет из очей
То красные, то синие огни.
И с длинного, протянутого в море,
Подгнившего, сереющего мола,
Прочтя все надписи: «Навек с тобой»,
Здесь были Коля с Катей», «Диодор
Иеромонах и послушник Исидор
Здесь были. Дивны божий дела», -
Прочтя все надписи, выходим в море
В пузатой и смешной моторной лодке.
Бензин пыхтит и пахнет. Два крыла
Бегут в воде за нами. Вьется быстрый след
И, обогнув скучающих на пляже,
Рыбачьи лодки, узкий мыс, маяк,
Мы выбегаем многоцветной рябью
B просторную ласкающую соль.
На горизонте, за спиной, далёко
Безмолвным заревом стоит пожар.
Рыбачий Вольный остров распростерт
В воде, как плоская спина морского
Животного. А впереди, вдали -
Огни судов и сноп лучей бродячих
Прожектора таможенного судна.
И мы уходим в голубой туман.
Косым углом торчат над морем вехи,
Метелками фарватер оградив,
И далеко – от вехи и до вехи -
Рыбачьих шхун маячат паруса...
Над морем – штиль. Под всеми парусами
Стоит красавица – морская яхта.
На тонкой мачте – маленький фонарь,
Что камень драгоценной фероньеры,
Горит над матовым челом небес.
На острогрудой, в полной тишине,
В причудливых сплетениях снастей,
Сидят, скрестивши руки, люди в светлых
Панамах, сдвинутых на строгие черты.
А посреди, у самой мачты, молча,
Стоит матрос, весь темный, и глядит.
Мы огибаем яхту, как прилично,
И вежливо и тихо говорит
Один из нас: «Хотите на буксир?»
И с важной простотой нам отвечает
И, снова обогнув их, мы глядим
С молитвенной и полною душою
На тихо уходящий силуэт
Красавицы под всеми парусами...
На драгоценный камень фероньеры,
Горящий в смуглых сумерках чела.
Сестрорецкий курорт
4. В дюнах
Я не люблю пустого словаря
Любовных слов и жалких выражений:
«Ты мой», «Твоя», «Люблю», «Навеки твой»,
Я рабства не люблю. Свободным взором
Красивой женщине смотрю в глаза
И говорю: «Сегодня ночь. Но завтра -
Сияющий и новый день. Приди.
Бери меня, торжественная страсть.
А завтра я уйду – и запою».
Моя душа проста. Соленый ветер
Морей и смольный дух сосны
Ее питал. И в ней – всё те же знаки,
Что на моем обветренном лице.
И я прекрасен – нищей красотою
Зыбучих дюн и северных морей.
Так думал я, блуждая по границе
Финляндии, вникая в темный говор
Небритых и зеленоглазых финнов.
Стояла тишина. И у платформы
Готовый поезд разводил пары.
И русская таможенная стража
Лениво отдыхала на песчаном
Обрыве, где кончалось полотно.
Там открывалась новая страна -
И русский бесприютный храм глядел
В чужую, незнакомую страну.
Так думал я. И вот она пришла
И встала на откосе. Были рыжи
её глаза от солнца и песка.
И волосы, смолистые как сосны,
В отливах синих падали на плечи.
Пришла. Скрестила свой звериный взгляд
С моим звериным взглядом. Засмеялась
Высоким смехом. Бросила в меня
Пучок травы и золотую горсть
Песку. Потом – вскочила
И, прыгая, помчалась под откос...
Я гнал ее далёко. Исцарапал
Лицо о хвои, окровавил руки
И платье изорвал. Кричал и гнал
Ее, как зверя, вновь кричал и звал,
Она же оставляла легкий след
В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,
Когда их заплела ночная синь.
И я лежу, от бега задыхаясь,
Один, в песке. В пылающих глазах
Еще бежит она – и вся хохочет:
Хохочут волосы, хохочут ноги,
Хохочет платье, вздутое от бега...
Лежу и думаю: «Сегодня ночь
И завтра ночь. Я не уйду отсюда,
Пока не затравлю ее, как зверя,
Не прегражу ей путь. И не скажу:
«Моя! Моя!» – И пусть она мне крикнет:
«Твоя! Твоя!»
Дюны
Июнь – июль 1907
«Везде – над лесом и над пашней…»
Везде – над лесом и над пашней,
И на земле, и на воде -
Такою близкой и вчерашней
Ты мне являешься – везде.
Твой стан под душной летней тучей
Твой стан, закутанный в меха,
Всегда пою – всегда певучий,
Клубясь туманами стиха.
И через годы, через воды,
И на кресте и во хмелю,
Тебя, Дитя моей свободы,
Подруга Светлая, люблю.
«В густой траве пропадешь с головой…»
В густой траве пропадешь с головой.
В тихий дом войдешь, не стучась...
Обнимет рукой, оплетет косой
И, статная, скажет: «Здравствуй, князь.
Как бывало, забудешь, что дни идут,
Как бывало, простишь, кто горд и зол.
И смотришь – тучи вдали встают,
И слушаешь песни далеких сел...
Заплачет сердце по чужой стороне,
Запросится в бой – зовет и манит...
Только скажет: «Прощай. Вернись ко мне»
И опять за травой колокольчик звенит..
Осенняя любовь
Когда в листве сырой и ржавой
Рябины заалеет гроздь, -
Когда палач рукой костлявой
Вобьет в ладонь последний гвоздь; -
Когда над рябью рек свинцовой,
В сырой и серой высоте,
Пред ликом родины суровой
Я закачаюсь на кресте, -
Тогда – просторно и далёко
Смотрю сквозь кровь предсмертных слез,
И вижу: по реке широкой
Ко мне плывет в челне Христос.
В глазах – такие же надежды,
И то же рубище на нем.
И жалко смотрит из одежды
Ладонь, пробитая гвоздем.
Христос! Родной простор печален!
Изнемогаю на кресте!
И челн твой – будет ли причален
К моей распятой высоте?
И вот уже ветром разбиты, убиты
Кусты облетелой ракиты.
И прахом дорожным
Угрюмая старость легла на ланитах.
Но в темных орбитах
Взглянули, сверкнули глаза невозможным
И радость, и слава -
Всё в этом сияньи бездонном,
И дальнем.
Но смятые травы
Печальны,
И листья крутятся в лесу обнаженном.
И снится, и снится, и снится:
Бывалое солнце!
Тебя мне всё жальче и жальче...
О, глупое сердце,
Смеющийся мальчик,
Когда перестанешь ты биться?
Под ветром холодные плечи
Твои обнимать так отрадно:
Ты думаешь – нежная ласка,
Я знаю – восторг мятежа!
И теплятся очи, как свечи
Ночные, и слушаю жадно -
Шевелится страшная сказка,
И звездная дышит межа...
О, в этот сияющий вечер
Ты будешь всё так же прекрасна,
И, верная темному раю,
Ты будешь мне светлой звездой!
Я знаю, что холоден ветер,
Я верю, что осень бесстрастна!
Но в темном плаще не узнают,
Что ты пировала со мной!..
И мчимся в осенние дали,
И слушаем дальние трубы,
И мерим ночные дороги,
Холодные выси мои...
Часы торжества миновали -
Мои опьяненные губы
Целуют в предсмертной тревоге
Холодные губы твои.
«Когда я создавал героя…»
Когда я создавал героя,
Кремень дробя, пласты деля,
Какого вечного покоя
Была исполнена земля!
Но в зацветающей лазури
Уже боролись свет и тьма,
Уже металась в синей буре
Одежды яркая кайма...
Щит ослепительно сверкучий
Сиял в разрыве синих туч,
И светлый меч, пронзая тучи,
Разил, как неуклонный луч...
Еще не явлен лик чудесный,
Но я провижу лик – зарю,
И в очи молнии небесной
С чудесным трепетом смотрю!
«Всюду ясность божия…»
Всюду ясность божия,
Ясные поля,
Девушки пригожие,
Как сама земля.
Только верить хочешь всё,
Что на склоне лет
Ты, душа, воротишься
В самый ясный свет.
«В те ночи светлые, пустые…»
В те ночи светлые, пустые,
Когда в Неву глядят мосты,
Они встречались как чужие,
Забыв, что есть простое ты.
И каждый был красив и молод,
Но, окрыляясь пустотой,
Она таила странный холод
Под одичалой красотой.
И, сердцем вечно строгим меря,
Он не умел, не мог любить.
Она любила только зверя
В нем раздразнить – и укротить.
И чуждый – чуждой жал он руки
И север сам, спеша помочь
Красивой нежности и скуке,
В день превращал живую ночь.
Так в светлоте ночной пустыни,
В объятья ночи не спеша,
Гляделась в купол бледно-синий
Их обреченная душа.
Снежная дева
Она пришла из дикой дали -
Ночная дочь иных времен.
Ее родные не встречали,
Не просиял ей небосклон.
Но сфинкса с выщербленным ликом
Над исполинскою Невой
Она встречала легким вскриком
Под бурей ночи снеговой.
Бывало, вьюга ей осыпет
Звездами плечи, грудь и стан, -
Всё снится ей родной Египет
Сквозь тусклый северный туман.
И город мой железно-серый,
Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла,
С какой-то непонятной верой
Она, как царство, приняла.
Ей стали нравиться громады,
Уснувшие в ночной глуши,
И в окнах тихие лампады
Слились с мечтой ее души.
Она узнала зыбь и дымы,
Огни, и мраки, и дома -
Весь город мой непостижимый -
Непостижимая сама.
Она дарит мне перстень вьюги
За то, что плащ мой полон звезд
За то, что я в стальной кольчуге
И на кольчуге – строгий крест
Она глядит мне прямо в очи,
Хваля неробкого врага.
С полей ее холодной ночи
В мой дух врываются снега.
Но сердце Снежной Девы немо
И никогда не примет меч,
Чтобы ремень стального шлема
Рукою страстною рассечь.
И я, как вождь враждебной рати
Всегда закованный в броню,
Мечту торжественных объятий
В священном трепете храню.
Символизм – первое и наиболее яркое литературное течение в русской поэзии начала ХХ века
Поэтов - символистов интересовала прежде всего личность человека, мир его чувств и ощущений.
Символ – предметный или словесный знак, выражающий сущность какого-либо явления.
Цель работы: исследовать тексты двух стихотворений из цикла «Снежная маска», выяснить значение и роль образа-символа снежной маски.
«Смятение»
Мы ли – пляшущие тени?
Или мы бросаем тень?
Снов, обманов и видений
Догоревший полон день.
Не пойму я, что нас манит,
Не поймешь ты, что со мной,
Чей под маской взор туманит
Сумрак вьюги снеговой?
Смысл названия стихотворения открывается читателю не сразу…
Лирический герой в смятении, оттого что не может понять: или он и его возлюбленная превратились в тени, или они только бросают тень, танцуя в каком-то призрачном пространстве, которое названо «днем снов, обманов и видений»…
Тема маски пришла в лирику Блока из стихотворений другого символиста – Брюсова.
Артистическое маскарадное начало было модным в поведении театральной и литературной молодежи начала ХХ века. Столичная молодежь часто устраивала костюмированные вечеринки, обязательным атрибутом которых была маска.
Маска скрывает правду, порождает страх и смятение…
Маска, дай мне чутко слушать
Сердце темное твое,
Возврати мне, маска, душу,
Горе светлое мое!
М а с к а
в стихотворении «Смятение»выполняет роль защиты: каждый из героев защищает свою душу от ошибки, от боли. В маске всегда есть антитеза темное / светлое
Образ круга двойственен: это и мир утраченного идеала, и, с другой стороны, гибельное замкнутое пространство.
Двойственность мира-круга подчеркнута оксюмороном «погибнуть мне весело».
Главное событие лирического стихотворения – выход героя из мира-круга.
Воскреснет ли герой среди снежных вьюг, в мире, где царствует Маска-судьба?
Душа, Дух и Тело – тройственный союз.
Смерть Тела, Духа, но не Души…
Вода – первооснова жизни. Снег – замерзшая вода, застывшая жизнь…
Надо пройти через очарование и смятение, через метели и снег, через смерть, чтобы обрести НОВУЮ ЖИЗНЬ.
Работа может использоваться для проведения уроков и докладов по предмету "Литература"
Готовые презентации по литературе обладают красочными слайдами с изображениями поэтов и их героев, а также иллюстрациями к романам, стихотворениям и другим литературным произведениям.Перед учителем литературы стоит задача проникнуть в душу ребенка, научить его нравственности, и развить в нем творческую личность, поэтому, презентации по литературе должны быть интересными и запоминающимися. В этом разделе нашего сайта Вы можете скачать готовые презентации на уроки литературы для 5,6,7,8,9,10,11 класса абсолютно и без регистрации.
цикл стихов А. Блока "снежная маска".. и получил лучший ответ
Ответ от ГАЛИНА[гуру]
В циклах «Снежная маска» и «Фаина» , отразивших чувство Блока в актрисе Наталье Волоховой, в образах лирического героя и героини воплощена идея любви – страсти, наполнившей их души, которая «никому и ничему не верна» . Интересно, что эти на первый взгляд абсолютно различные ипостаси возлюбленной пройдут через всю поэзию Блока, часто совмещаясь в образе одной героини.
Например, в стихотворении «И вновь, сверкнув из чаши винной… » герой вспоминает конкретные эпизоды, «поцелуи на запрокинутом лице» , и идеализируя любимую женщину, ей придаются неземные черты: «И ты смеешься дивным смехом, / Змеишься в чаше золотой, / И над твоим собольим мехом / Гуляет ветер голубой» . Ассоциацию героини с небесным образом усиливает эпитет «голубой» , который передает эмоциональное отношение и обозначает нечто возвышенное, заветное, прекрасное. Бесплотный, отвлеченно-мечтательный образ Прекрасной Дамы, Души мира, Вечной Женственности образ ипостась, лишенную ореола святости. Не случайно эпитет «Голубой» , относится к ветру, а сама героиня «змеится в чаше золотой» . Золото, как известно, у Блока передает лишь видимый, наружный отблеск. Женский образ оказывает слит с хмельной стихией и стихией снежной. Поэт чувствует их тайное родство, подчеркивается стихийное начало любви. Новая «встречная» в снежной метельной мгле становится воплощением красоты, способной преобразить обыденность, затянутую незримой паутиной. «Снежные вьюги» влекут к вольной, окрыленной жизни.
Настораживают метафоры, придающие образу героини змеиные черты: «в тяжелозмейных волосах» , «змеишься в чаше золотой» . Такое уподобление возлюбленной змее в циклах «Снежная маска» и «Фаина» мы встретим еще не раз, образ змеи буквально «переползает» из одного стихотворения в другое.
Так, стихотворение «сквозь винный хрусталь» композиционно делиться на три части: с первых строк («В длинной сказке / Тайно кроясь, / Бьет условный час») у нас рождается ощущение сказочности и таинственности, во второй части поэт и дама обмениваются шутливо – колкими репликами, и в финале волшебство рассеивается: «На плече за тканью тусклой, / На конце ботинки узкой / Дремлет тихая змея… » Чувство нереальности происходящего так и остается у Блока на протяжении всего их романа с Волоховой. В «лирической поэме» , так назвал поэт цикл «Снежная маска» , слились «среброснежные ночи» , певучие вьюги, темные дали, электрический свет, разрывающий тьму, призывные рога метели, летящие звезды, застывающий серп луны, слепая и темная страсть, восторг необратимой гибели.
Облик любимой, предательской, хищнический, змеиный, словно растворяется «в ином, высоком» , лирический герой как под гипнозом готов безрассудно повиноваться всему, как року, с которым безнадежно и не нужно бороться.
От стихотворения к стихотворению растет уверенность, что боль, обида, попытка таят в себе нечто возвышенное и необходимое.
Демоническая женщина для лирического героя – и влекущая комета, влачащая звездный шлейф, и близкая героиням Достоевского «женщина, отравленная красотой своей» .
В «Фаине» обрисован портрет нервной, властной и загадочной женщины, которая стала для поэта «волей, воздухом и огнем» . Фаина не похожа на бесплотное и прозрачное видение. В кипении безудержных страстей восторг поэта не знает предела:
«Вот явилась. Заслонила.
Всех нарядных, всех подруг,
И душа моя вступила
В предназначенный ей круг» .
«И под знойным снежным стоном
Расцвели черты твои.
Только тройка мчит со звоном
В снежно – белом забытьи… »
И здесь опять мы видим как в женском образе поэту видится Россия, ее судьба, русская национальная стихия с традиционно символизирующими ее образами – тройкой, зимой.
В Фаине со всей полнотой воплощено представление Блока о свободе и удали народного характера.
