Браунау в войне и мире. Пересказ второй главы романа «Война и мир»: Смотр под Браунау

Смотром под Браунау Толстой начинает изображение войны 1805 года. Война эта была России не нужна, молодой император Александр Первый и австрийский император Франц просто демонстрировали свои амбиции, из-за чего проливалась кровь русских солдат. В сцене смотра ярко проявляются основные проблемы войны 1805 года, которые будут впоследствии более подробно изображены I олстым

Еще до самого смотра в лагере русских царит суматоха: никто не знает, в какой форме главнокомандующий хочет видеть солдат. По принципу: «Лучше перекланяться, чем недокланяться» - солдатам велят надеть парадную форму. Затем поступает приказ, что Кутузов хочет видеть на солдатах походную форму. В результате солдаты, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь занимаются своим обмундированием. Наконец приезжает Кутузов. Все взволнованы: и солдаты, и командиры: «Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и со счастливым, решительным лицом...приготовился крикнуть». Полковой командир «исполнял свои обязанности подчиненного еще с большим наслаждением, чем обязанности начальника». Благодаря его стараниям в полку было все хорошо, кроме обуви, которую поставляло австрийское правительство. Вот именно это плачевное состояние обуви русских солдат и хочет показать Кутузов австрийскому генералу, который тоже принимает смотр наравне с Кутузовым.

Кутузов - главное лицо этого эпизода. Уже в этой небольшой сцене автор показывает отношение Кутузова к солдатам и боевым офицерам: «Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу». Проходя мимо строя, главнокомандующий замечает капитана Тимохина, которого помнит еще по турецкой кампании, и хвалит его за храбрость: «...В минуту обращения к нему главнокомандующего капитан вытянулся так, что, казалось, посмотри на него главнокомандующий еще несколько времени, капитан не выдержал бы; и потому Кутузов, видимо, поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капитану, поспешно отвернулся». Солдаты, чувствуя отношение к ним Кутузова, тоже платят ему любовью и уважением. Они рады воевать с таким главнокомандующим, который понимает все их нужды и чаяния.

Но отнюдь не все разделяют это чувство. Толстой противопоставляет отношение к Кутузову простых солдат и офицеров свиты: свитские офицеры разговаривают друг с другом во время смотра, один из гусарских офицеров, Жсрков, передразнивает полкового командира, который совсем этого не заслужил. Разжалованный Долохов подходит к Кутузову, чтобы напомнить о себе, говорит, что он загладит свою вину и докажет преданность императору и России. Кутузов «отвернулся и поморщился, как будто хотел выразить этим, что все, что ему сказал Долохов, и все, что он мог сказать ему, он давно, давно знает, что все это прискучило ему и что все это совсем не то, что нужно». Кутузов прекрасно может различить молчаливую преданность Тимохина, которого в дальнейшем автор сделает одним из героев Шенграбенского сражения, и стремление Долохова любой ценой вернуть себе офицерский чин, потерянный им за свои пьяные выходки и бесчинства. Подлинную цену отношениям между свитскими офицерами можно увидеть в разговоре Жеркова и Долохова. Жерков когда-то принадлежал к буйному обществу, которым руководил Долохов, но, встретив его за границей разжалованного, сделал вид, что не замечает, а после того, как Долохов поговорил с Кутузовым, «вошел в милость», Жерков сам подъезжает к нему и начинает разговор. Никаких искренних чувств у них быть не может, искренне лишь желание возвыситься любой ценой и у одного, и у другого.

Толстой впервые в сцене смотра под Браунау показывает нам солдатский мир, единение всех солдат, которые получили от Кутузова заряд бодрости, веру в победу. Замечательно изображает автор песенников, ложечника, который, «несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому-то ложками». Проезжающему Кутузову передается эта радость солдат, их связывает единое чувство: «Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали идти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты». Но Толстой не забывает напомнить нам, что эти замечательные люди идут воевать, отдавать свои жизни, что сейчас, в данный момент, они веселы и счастливы, но вскоре могут быть искалечены и убиты.

Главная идея Толстого в описании войны 1805 года - это ненужность насилия, смерти, автор показывает единение людей, у которых должна быть другая цель, чем уничтожение себе подобных, и сцена смотра под Браунау подтверждает эту мысль.

Лев Николаевич Толстой начинает вторую часть первого тома "Войны и мира" с описания смотра главнокомандующим Кутузовым одного из пехотных полков, подошедшего к крепости Браунау в эрцгерцогстве Австрийском.

Накануне перед смотром было решено представить Кутузову полк в парадной форме, и солдаты всю ночь готовились к этому. Ещё вчера они представляли из себя усталую толпу, а уже сегодня стояли ровным строем и ожидали приезда Кутузова. Полковые командиры вели себя более свободно, шутили и разговаривали. Когда Кутузов приехал, он первым делом прошёл по рядам, приветствуя лично солдат и офицеров, с которыми он был знаком с Турецкой войны. В целом, можно сказать, что он довольно доброжелательно относился к солдатам во время смотра.

Во время смотра крупным планом показан бывший офицер, теперь разжалованный в солдаты за пьяные похождения в Петербурге, Долохов.

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Он по-прежнему довольно самоуверен и нагл, чувствует себя выше простых солдат, позволяет себе перечить приказам генерала, но, видимо, вынесенные ему наказания пошли на пользу, и Долохов, недавно выпивавший залпом бутыль рома на спор и известный кутила Петербурга, теперь обещает Кутузову служить России и императору.

Также помимо Долохова мы встречаем здесь ещё одного персонажа первой части - Андрея Болконского, являющегося теперь адъютантом Кутузова. Толстой пишет, что в петербургском обществе и между товарищами-сослуживцами в штабе Кутузова Болконский имел совершенно разные репутации. Некоторые уважали Болконского, но большинство не любили его, считая холодным и неприятным человеком. Видимо, Болконский, общаясь с товарищами-сослуживцами, как с обывателями столичных салонов, не внушал им особого доверия.

Из новых персонажей Толстой описывает старого знакомого Долохова - гусарского корнета Жеркова, также, как и Долохов, любившего выпить и сыграть в карты. Он пытается склонить к этому и Долохова, но тот не поддаётся, говоря, что он не пьёт и не играет, пока его не произведут в офицеры.

Со стороны простых солдат наблюдается довольно ответственное отношение к смотру, все они уважают главнокомандующего Кутузова, а он уважает их, тепло приветствуя офицеров и простых солдат. Командиры батальонов же стоят переговариваясь и шутя. Толстой, вероятно, считает важным показать изменения, произошедшие с различными персонажами первой части, в этом эпизоде.

В целом, этот эпизод довольно важный и отражающий историческую действительность того времени, описывающий русскую армию и её главнокомандующего Кутузова, его личность. В то же время эпизод содержит продолжение историй, описание судеб вымышленных литературных персонажей.

Обновлено: 2019-06-10

Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter .
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.

Спасибо за внимание.

Роман-эпопея Льва Николаевича Толстого «Война и мир» охватывает значительное временное пространство. Все герои связаны с историческими событиями таким образом, что практически в каждом отражаются события, ставшими для отечества судьбоносными. Именно их глазами мы видим смотры войск, военные советы, подвиги солдат на полях сражений, слышим распоряжения главнокомандующих, видим раненых и убитых, муки и страдания людей, победы и поражения. Одним из таких моментов является Аустерлицкое сражение, по мнению автора, абсолютно бессмысленное для российской армии и русского народа.

В октябре 1805 года Россия двинула свои полки на запад, на территорию Австрии, чтобы вместе с союзниками выступить против армии Наполеона.

Описывая события 1805–1807 годов, Толстой показывает, что народам эта война была навязана. Русские солдаты, находясь вдали от родины, не понимают цели этой войны, не хотят бессмысленно класть свои жизни.

Эпизод смотра войск в Браунау показал полное расслоение войска на солдат и командиров. Среди рядовых мы видим полное безразличие к предстоящему походу. Кутузов является воплощение мысли народной, он лучше других понимает ненужность этой кампании для России. Он видит равнодушие союзников к его армии, желание Австрии воевать чужими руками, не жертвуя ничем. «С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе… И солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкая глаз, всю ночь чинились, чистились… каждый знал свое место, свое дело… на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой». Только с обувью была катастрофа: «Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст».

Полковой командир был доволен подготовкой к смотру. Кутузов напротив хотел показать, насколько не готова русская армия к предстоящему сражению, добивался, чтобы наши войска не принимали участие в этой битве «трёх императоров». Накануне к Кутузову прибыли союзники, требующие соединения с русской армией. Но Михаил Илларионович считал такое соединение ни в интересах русского войска, свое мнение хотел обосновать плачевным состоянием войск. Для этого создал невыполнимую ситуацию: смотр войска на марше, желая показать плачевное их состояние. Адъютанты приехали подготовить полк к приезду Кутузова с союзниками и привезли распоряжение - не приводить всё в надлежащий вид, иначе Кутузов будет недоволен.

Полковое начальство было обескуражено, ведь люди уже имели парадный вид, а надо было предстать в шинелях. За полчаса полк опять переоделся в серые шинели, лишь на Долохове, разжалованном в солдаты, была синяя, офицерская, разрешенная ему на марше. Вскоре подъехавший Кутузов с австрийцами ходил по рядам, ласково разговаривал с офицерами, которых знал с турецкой войны, узнавая простых солдат, приветствуя их по именам.
– А, Тимохин! - сказал главнокомандующий, узнавая капитана с красным носом, пострадавшего за синюю шинель.
Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как вытягивался Тимохин Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на неё австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Господа свиты разговаривали между собой и смеялись. Ближе всех к главнокомандующему шли князь Андрей и Несвицкий. Несвицкий едва держался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер передразнивал каждое движение полкового командира, идя за его спиной.

После смотра полк двинулся на квартиры, где надеялся отдохнуть и переобуться. Солдаты хвалили Кутузова, который и «кривой», а увидел их разбитую обувь лучше зрячих на оба глаза. И они двинулись вперёд, затянув весёлую строевую песню. «Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали идти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты». Атмосфера общей радости от такого внимательного отношения Кутузова отразилась в поведении солдат.

В разговоре с союзниками Кутузов старается отстоять интересы русского войска, оттягивая их вступление в бой, объясняя неподготовленностью и усталостью после марша. Автору близка такая позиция главнокомандующего, жалеющего солдат. Кутузов не хочет бессмысленной гибели своих солдат за чужие амбициозные интересы, на чужой земле, но он не волен менять политику, определяемую государем.

Еще до самого смотра в лагере русских царит суматоха: никто не знает, в какой форме главнокомандующий хочет видеть солдат. По принципу: «Лучше перекланяться, чем недокланяться» - солдатом велят надеть парадную форму. Затем поступает приказ, что Кутузов хочет видеть на солдатах походную форму. В результате солдаты, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь занимаются своим обмундированием. Наконец приезжает Кутузов. Все взволнованы: и солдаты, и командиры: Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и со счастливым, решительным лицом…приготовился крикнуть».

Полковой командир “исполнял свои обязанности подчиненного еще с большим наслаждением, чем обязанности начальника». Благодаря его стараниям в полку было все хорошо, кроме обуви, которую поставляло австрийское правительство. Вот именно это плачевное состояние обуви русских солдат и хочет показать Кутузов австрийскому генералу, который тоже принимает смотр наравне с Кутузовым.

Главное лицо этого эпизода - Кутузов. Уже в этой небольшой сцене автор показывает отношение Кутузова к солдатам и боевым офицерам: «Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу». Проходя мимо строя, главнокомандующий замечает капитана Тимохина, которого помнит еще по турецкой кампании, и хвалит его за храбрость: «…В минуту обращения к нему главнокомандующего капитан вытянулся так, что, казалось, посмотри на него главнокомандующий еще несколько времени, капитан не выдержал бы; и потому Кутузов, видимо, поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капитану поспешно отвернулся». Солдаты, чувствуя отношение к ним Кутузова, тоже платят ему любовью и уважением. Они рады воевать с таким главнокомандующим, который понимает все их нужды и чаяния.

I

В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России, и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира главнокомандующего Кутузова. 11-го октября 1805 года один из только что пришедших к Браунау пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку: фруктовые сады, каменные ограды, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали, — на нерусский народ, с любопытством смотревший на солдат, — полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где-нибудь в середине России. С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе. Хотя слова приказа и показались неясны полковому командиру и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет? — в совете батальонных командиров было решено представить полк в парадной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем недокланяться. И солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились: адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли; и к утру полк, вместо растянутой беспорядочной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу двух тысяч людей, из которых каждый знал свое место, свое дело, из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, «шильце и мыльце», как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст. Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. На нем был новый, с иголочки, со слежавшимися складками, мундир и густые золотые эполеты, которые как будто не книзу, а кверху поднимали его тучные плечи. Полковой командир имел вид человека, счастливо совершающего одно из самых торжественных дел жизни. Он похаживал перед фронтом и, похаживая, подрагивал на каждом шагу, слегка изгибаясь спиною. Видно было, что полковой командир любуется своим полком, счастлив им и что все его силы душевные заняты только полком; но несмотря на то, его подрагивающая походка как будто говорила, что, кроме военных интересов, в душе его немалое место занимают и интересы общественного быта и женский пол. — Ну, батюшка Михайло Митрич, — обратился он к одному батальонному командиру (батальонный командир, улыбаясь, подался вперед; видно было, что они были счастливы), — досталось на орехи нынче ночью. Однако, кажется, ничего, полк не из дурных... А? Батальонный командир понял веселую иронию и засмеялся. — И на Царицыном Лугу с поля бы не прогнали. — Что? — сказал командир. В это время по дороге из города, по которой были расставлены махальные, показались два верховые. Это были адъютант и казак, ехавший сзади. Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру то, что было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором он шел — в шинелях, в чехлах и без всяких приготовлений. К Кутузову накануне прибыл член гофкригсрата из Вены, с предложениями и требованиями идти как можно скорее на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда и Мака, и Кутузов, не считавший выгодным это соединение, в числе прочих доказательств в пользу своего мнения намеревался показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России. С этой целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это главнокомандующему. Хотя адъютант и не знал этих подробностей, однако он передал полковому командиру непременное требование главнокомандующего, чтобы люди были в шинелях и чехлах, и что в противном случае главнокомандующий будет недоволен. Выслушав эти слова, полковой командир опустил голову, молча вздернул плечами и сангвиническим жестом развел руки. — Наделали дела! — проговорил он. — Вот я вам говорил же, Михайло Митрич, что на походе, так в шинелях, — обратился он с упреком к батальонному командиру. — Ах, мой Бог! — прибавил он и решительно выступил вперед. — Господа ротные командиры! — крикнул он голосом, привычным к команде. — Фельдфебелей!.. Скоро ли пожалуют? — обратился он к приехавшему адъютанту с выражением почтительной учтивости, видимо, относившейся к лицу, про которое он говорил. — Через час, я думаю. — Успеем переодеть? — Не знаю, генерал... Полковой командир, сам подойдя к рядам, распорядился переодеванием опять в шинели. Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны), и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные, молчаливые четвероугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, втягивали их в рукава. Через полчаса все опять пришло в прежний порядок, только четвероугольники сделались серыми из черных. Полковой командир опять подрагивающей походкой вышел вперед полка и издалека оглядел его. — Это что еще? это что? — прокричал он, останавливаясь. — Командира третьей роты!.. — Командир третьей роты к генералу! командира к генералу, третьей роты к командиру!.. — послышались голоса по рядам и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера. Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже «генерала в третью роту», дошли по назначению, требуемый офицер показался из-за роты и, хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать не выученный им урок. На красном (очевидно, от невоздержания) лице выступали пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он, запыхавшись, подходил, по мере приближения сдерживая шаг. — Вы скоро людей в сарафаны нарядите? Это что? — крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3-й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. — Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?.. Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!.. А? Ротный командир, не спуская глаз с начальника, все больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасение. — Ну, что ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? — строго шутил полковой командир. — Ваше превосходительство... — Ну, что «ваше превосходительство?» Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А что ваше превосходительство — никому не известно. — Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный... — сказал тихо капитан. — Что, он в фельдмаршалы разжалован, что ли, или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме. — Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом. — Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, — сказал полковой командир, остывая несколько. — Разрешил? Вам что-нибудь скажешь, а вы и... — Полковой командир помолчал. — Вам что-нибудь скажешь, а вы и... Что? — сказал он, снова раздражаясь. — Извольте одеть людей прилично... И полковой командир, оглянувшись на адъютанта, своею вздрагивающею походкой направился к полку. Видно было, что его раздражение ему самому не понравилось и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу. Оборвав одного офицера за невычищенный знак, другого за неправильность ряда, он подошел к 3-й роте. — Ка-а-ак стоишь? Где нога? Нога где? — закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до Долохова, одетого в синеватую шинель. Долохов медленно выпрямил согнутую ногу и прямо, своим светлым и наглым взглядом, посмотрел в лицо генерала. — Зачем синяя шинель? Долой!.. Фельдфебель! Переодеть его... дря... — Он не успел договорить. — Генерал, я обязан исполнить приказания, но не обязан переносить... — поспешно сказал Долохов. — Во фронте не разговаривать!.. Не разговаривать, не разговаривать!.. — Не обязан переносить оскорбления, — громко, звучно договорил Долохов. Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф. — Извольте переодеться, прошу вас, — сказал он, отходя.